Consilium medicum начало :: поиск :: подписка :: издатели :: карта сайта

ИНФЕКЦИИ И АНТИМИКРОБНАЯ ТЕРАПИЯ  
Том 06/N 3/2004 РОКОВЫЕ ИНФЕКЦИИ

Угасший огонь Прометея (о болезни и смерти А.Н.Скрябина)


Л.И.Дворецкий

ММА им. И.М.Сеченова

Раздается звонок
Голоса приближаются.
Скрябин.
О куда мне бежать
От шагов моего божества?

Борис Пастернак

Девятого апреля 1915 года газета "Утро России" сообщала о том, что намеченный благотворительный концерт А.Н.Скрябина откладывается из-за болезни композитора. Для поклонников Скрябина это сообщение было не более, чем досадным обстоятельством. Ведь этот концерт, как и

Л. Пастернак
"Скрябин за роялем".1998

 другие публичные выступления своего кумира, московские меломаны ждали с обычным живым интересом и воодушевлением. И вот, к сожалению, концерт откладывается. Но все надеются на скорое выздоровление композитора и последующую за этим встречу с ним. Тем более, что А.Н.Скрябин, несмотря на свой хрупкий внешний вид, всегда отличался отменным здоровьем и практически никогда не болел, за исключением эпизода тендовагинита правой кисти в 23-летнем возрасте, прервавшего на некоторое время его исполнительскую деятельность. Никто, конечно, не мог предполагать, что А.Н.Скрябин уже никогда больше не сядет за рояль и не появится на концертных подмостках, а встреча с ним состоится уже через несколько дней, но не в концертном зале, а в церкви Николы Чудотворца, что в Николо-Песках, во время отпевания умершего композитора. Музыкальная Москва буквально содрогнулась от этого трагического события. Казалось, что в случившемся было больше мистического, чем реального.
   Так что же случилось с Александром Николаевичем Скрябиным?
   В начале апреля по пути из Санкт-Петербурга в Москву в вагоне Скрябин заметил на верхней губе небольшую припухлость и покраснение.
   По свидетельству композитора М.М.Ипполитова-Иванова, по пути из Петербурга в Москву в вагоне он неосторожно срезал на лице маленький фурункул, куда очевидно попала инфекция.
   Подобная ситуация в виде фурункула на той же губе уже отмечалась год тому назад во время пребывания композитора в Лондоне, в связи с чем потребовалось вскрытие фурункула и последующее быстрое заживление. 1 марта 1914 года А.Н.Скрябин писал из Лондона своей жене:
   "Мне с распухшей губой пришлось выступить впервые перед английской публикой. И несмотря на то, что я, кажется, никогда не концертировал при столь неблагоприятных обстоятельствах, я никогда еще не имел такого действительно грандиозного успеха" (Скрябин. Письма к жене. 1 марта 1914 года. Лондон).
   Поэтому композитор на этот раз не придал этому особого значения, несмотря на то что, по воспоминаниям современников, он был страшно мнительным и очень боялся всяких болезней. Мало болевший, А.Н.Скрябин при малейшем нарушении своего состояния здоровья впадал в панику и ипохондрию, теряя присутствие духа.
   "Это, наверное, что-нибудь серьезное у меня", – говорил он тревожно, – а не может быть это чахотка? "Особенный панический страх вызывали у Скрябина заболевания, обусловленные микробами. Его боязнь и страх бацилл принимали порой причудливые проявления и формы. Как пишет современник и друг А.Н.Скрябина, блестящий мемуарист и музыковед Л.Л.Сабанеев:
   "…он никогда не ел ничего упавшего с тарелки на скатерть, почему-то предполагая, что на скатерти бацилл больше, чем на тарелке… за чаем всегда были сушки, которые Александр Николаевич особенно любил и все время их ел, причем очень боялся, как бы сушка не упала с тарелки на скатерть…– раз она упала, уже ее нельзя есть. На скатерти могут быть бациллы, мы руки ведь кладем на скатерть… вообще, мало ли что."
   Он, веривший в мистические и оккультные методы лечений, на самом деле в жизни свято выполнял все предписания врачей, когда они имели место (Л.Л.Сабанеев. Воспоминания о Скрябине. М., 2000).
   Однако дальнейшее течение заболевания говорило о том, что на этот раз ситуация оказывалась более серьезной. Это не был "обыкновенный прыщ", как многие расценивали вначале произошедшее со Скрябиным. Постепенно участок покраснения увеличивался, появился отек верхней половины лица и, что особенно казалось серьезным, повысилась температура тела. Вот теперь уже композитор забеспокоился и обратился к своему другу, доктору В.В.Богородскому, бывшему марксисту и революционеру, привязавшемуся всей душой к А.Н.Скрябину. Мало понимая в музыке, он тем не менее умел глубоко чувствовать скрябинские звуки и почти точно угадывать настроения в этих звуках. Доктор Богородский обратил внимание на необычный цвет инфильтрата и относительно тяжелое общее состояние пациента.
   "Цвет, цвет-то был нехороший очень, я никогда таких и не видал даже: он понимаете, не красный, а почти лиловый, такой как бы с огнем. И температура 40 …" – говорил он посетившему во время болезни Скрябина Л.Л.Сабанееву.
   Описание пораженного участка не оставляло сомнения в наличии у композитора карбункула лица, а тяжелое общее состояние наряду с высокой температурой не позволяло исключить возможность генерализации инфекции. Правда, в сообщениях о болезни Скрябина упоминалось и "рожистое воспаление" лица, как об этом сообщила по телефону Сабанееву Е.Ф.Гнесина.
   Обстановка в квартире в Николо-Песковском переулке стала напряженной и беспокойной. Еще большую тяжесть создавшейся ситуации и зловещность царившей в доме тревожной обстановки придавал открытый рояль с рукописью создаваемого композитором "Предварительного действия", который, видимо, не был закрыт в минуты первых смятений и на который сейчас уже никто не обращал внимания. Вот как описывает Л.Л.Сабанеев свое посещение больного А.Н.Скрябина.
   "Скоро Татьяна Федоровна (жена А.Н.Скрябина – Л.Д.) в белом халате и с твердым лицом мне сказала, что Александр Николаевич проснулся, что если я хочу его видеть, то можно, но на минутку, чтобы его не волновать и не утомлять. Я пошел за нею в комнату, в эту спальню, в которой я раньше так редко бывал, почти никогда… и она мне казалась совсем новою и странною. Две большие кровати стояли рядом, маленький столик у ног одной из них. На кровати я увидел Александра Николаевича. Он был с большой широкой белой повязкой, закрывавшей почти все лицо, его нижнюю сторону. Ни бороды, ни усов не было видно, выглядывали только одни глаза, в которых можно было прочитать страдание… Но он казался спокойным. Он заметил меня, и его глаза улыбнулись как будто. Я подошел к кровати, и он подал мне руку, которая была очень горячая.
   – Видите, как я оскандалился, – ответил он совершенно не своим голосом, боль в губе и повязка совершенно изменяли голос: он не выговаривал почти согласных. Я видел, что ему трудно говорить, и был в полном затруднении…".
   Описание свидетельствует о тяжелом состоянии больного, высокой температуре тела и, вероятно, значительном местном отеке и инфильтрации, затруднявшими речь. Повязка на лице, по-видимому, была наложена с различными мазями, применявшимися в то время для местного лечения нагноительных заболеваний, в частности карбункулов. Чаще всего с этой целью использовали ихтиол, серную ртутную мазь, камфорное масло в виде повязок под слоем клеенки и др.
   Особую опасность внушала локализация карбункула, поскольку в силу анатомических особенностей карбункул на верхней губе часто сопровождается тромбофлебитами вен лица и высоким риском бактериемии. Вот что писал о карбункулах известный русский хирург В.Ф.Войно-Ясенецкий в своих блестящих "Очерках гнойной хирургии".
   "Даже неосложненный карбункул оказывается смертельной болезнью просто в силу большой вирулентности вызывавшей его микробов (стафилококк, реже стрептококк); особенно дурной славой пользуются в этом отношении карбункул и фурункул лица, при которых требуется поэтому самое энергичное лечение. На лице же карбункул и фурункул особенно часто осложняются крайне опасными тромбофлебитами и рожей" (В.Ф. Войно-Ясенецкий,1934).
   "… тромбофлебит V.angularis nasi чаще всего развивается при фурункулах и карбункулах верхней губы и углах рта… поэтому тромбофлебит V.angularis nasi легко и почти неизбежно распространяется на вены глазницы и кавернозную пазуху, что приводит к пиемии, тромбозу кавернозного синуса с последующим менингитом, а иногда флегмоной глазницы" (В.Ф.Войно-Ясенецкий, 1934).
   Обратимся к высказываниям того времени В.А.Оппеля:
   "…мы имеем 2 вида карбункулов: ограниченный как следствие одновременного заражения целого ряда сальных желез и волосяных луковиц и прогрессирующий, неограниченный, если можно так выразиться, инфильтрирующий карбункул. Можно думать, что развитие последнего в некоторых случаях объясняется особой вирулентностью стафилококка… потому что он чаще всего и служит возбудителем заболевания. При прогрессирующем карбункуле далеко не редко местные вены поражаются гнойным тромбофлебитом; даже в крупных венах можно найти гной, а между тем, распознать текущий гнойный тромбофлебит в пределах карбункулезного инфильтрата нет никакой возможности…" (В.А.Оппель, 1919).
   Присутствовавшие врачи В.В.Богородский, А.А.Подгаецкий, Н.С.Щелкан ясно отдавали себе отчет в тяжести положения пациента и нарастающей интоксикации, в связи с чем пришли к мнению о необходимости хирургического вмешательства.
   "…–Вот что, друзья! – сказал доктор уверенным тоном, – положение-то еловое. Надо резать, иначе капут. Только надо, по моему мнению, еще пригласить профессора. Как брать на себя такое дело!.. Я не берусь… Самое это поганое – друзей лечить. Да еще Александра Николаевича, сам бы лучше двадцать раз подох…"
   В хирургическом лечении карбункула лица использовались крестообразные разрезы или иссечение инфильтрата, которому многие хирурги, в частности В.А.Оппель, отдавали предпочтение. "…Если вскрыть прогрессирующий карбункул крестообразным разрезом, прибавить к нему ряд добавочных, чтобы шире раскрыть инфильтрат, то все-таки нельзя быть уверенным, что среди инфильтрата не останется та или иная вена, наполненная гноем или еще гнойно-распадающимся тромбом… а из такой вены при невозможности опорожниться гною наружу и возникает пиемия. Иное дело, когда инфильтрат иссекается. Сколько бы и какие бы вены не были поражены гнойным тромбофлебитом в пределах карбункулезного инфильтрата, при иссечении его все они перерезаются, вскрываются, следовательно в случае, когда в просвете вены или вен содержится гной или гнойно-распадающийся тромб, и тот и другой получают возможность, даже ставятся в необходимость опорожняться в рану…" (В.А.Оппель, 1919).
   Было принято решение пригласить для вскрытия карбункула профессора медицинского факультета Московского Университета, заведующего кафедрой факультетской хирургии И.К.Спижарного.
   Профессор И.К.Спижарный приехал в Николо-Песковский переулок вечером 11 апреля. Он расценил ситуацию как чрезвычайно опасную вследствие обширного поражения и высокой (выше 40°С) температуры. Были произведены разрезы на лице и предпринят ряд других мер. Взята кровь на бактериологическое исследование, которое показало наличие в крови стафилококка.
   Неожиданным оказалось то, что при разрезе карбункула гной получить не удалось. Вот что сообщил Л.Сабанееву доктор В.В.Богородский:
   "…Резали, батенька, и ни черта нет… ни капли гноя. Уж и так мы его резали и этак, ни одной капли… Страшное дело, Леонид Леонидович… я уже, право, и не знаю что делать! …Яд очень сильный, яд очень сильный, нетекучие флегмоны… это стрептококковое заражение, вот что… Где его гноя достанешь, коли его нет ?! Отек у него все растет и растет. Вот резали тут, а теперь уже воспаление вот тут…".
   Отсутствие гноя могло быть связано с характером процесса, массивной инфильтрацией тканей без достаточного гнойного расплавления по крайней мере на момент первой попытки хирургического вмешательства. Возможно поэтому доктор Богородский употребил термин "нетекучие флегмоны", что могло соответствовать понятию "инфильтрирующий карбункул" В.А.Оппеля. Между тем состояние больного продолжало ухудшаться, инфильтрация распространялась все дальше и дальше по лицу, температура не снижалась. Лечащие врачи пребывали в тревоге и недоумении.
   В связи с ухудшением состояния для обсуждения дальнейшей тактики лечения композитора организуется консилиум с участием знаменитого московского хирурга, директора госпитальной хирургической клиники профессора А.В.Мартынова.
   12 апреля А.В.Мартынов произвел еще один разрез. Он признал серьезность положения, но видимо, оставил окружающим какую-то надежду. И как часто бывает, сам визит профессора с высоким реноме, которого ждут как бога и на которого надеются родственники больного, оказывает позитивный эффект на окружающих, снимая на какое-то время напряжение. После визита Мартынова обстановка вокруг больного стала спокойнее, но состояние самого больного, к сожалению, не улучшалось. По-прежнему сохранялась высокая температура. В разговоре с композитором обращало внимание не очень связная речь, он говорил быстро, нетерпеливо и не всегда понятно для близких, ухаживающих за ним людей. Появились признаки спутанности сознания, что свидетельствовало о сохраняющейся и даже усугубляющейся интоксикации. А.Н.Скрябин бредил. И это был тревожный, угрожающий признак его заболевания, оставлявший мало шансов на выздоровление с учетом характера нагноительного процесса и отсутствия возможностей этиотропной антибактериальной терапии. Ведь еще 20 лет до появления сульфаниламидов и почти 30 лет до начала заводского производства пенициллина. Целых 30 лет! А что же делать больным теперь ? Что было делать А.Н.Скрябину?
   На следующий день 13 апреля, к удивлению посетившего композитора Л.Л.Сабанеева, настроение у всех окружающих было совсем радостным.
   "…Ему гораздо лучше. Температура спала, опухоль очень, очень уменьшилась. Он себя прямо молодцом чувствует, даже и говорит так: я хоть сейчас за рояль – писать буду!" – сообщила жена А.Н.Скрябина.
   Доктор Богородский тоже был более оптимистичным: "…как будто налаживаем Александра Николаевича. Сегодня уже только 38, и того нет, – а самочувствие совсем хорошее. Гной появился, теперь, значит, уже не такой яд, слабеет…".
   А вот впечатления Л.Л.Сабанеева о посещении в этот день композитора: "Меня повели к Скрябину. В комнате были шторы открыты, было светлее. И тем яснее была его фигура с повязкой. Он был очень бледен – лица его почти не было видно…
   – Ну вот и прекрасно! – сказал он мне радостно, вот эти дни какие страдания были, самое ужасное это бред, эти ужасные мысли и призраки, содержание и смысл которых непонятен… Боль не так трудно переносить, я убеждаюсь, что страдание необходимо как контраст…Он говорил гораздо отрывистее, чем обычно, видимо длинные фразы ему доставляли боль… И медленнее… Его рука была гораздо холоднее, чем ранее. Я подумал, что действительно он поправляется …".
   Описание Л.Сабанеева не позволяло разделить некоторую успокоенность близких и свидетельствовало о тяжелом состоянии композитора. Отрывистые и короткие фразы были, видимо, следствием тяжелого общего состояния, а возможно, и проявлением начинающейся дыхательной недостаточности вследствие поражения легких (пневмонии). Обращает на себя внимание и бледность кожи вследствие анемии, развившейся на фоне тяжелого инфекционно-воспалительного процесса.
   И вот на фоне, как всем показалось, отмеченного очевидного улучшения у Скрябина появляется новый симптом, которому лечившие его доктора вначале не придали серьезного значения. Композитор стал жаловаться на боль в груди, связанную с дыханием. Как же трактовали врачи эту боль?
   "Невроз, наверное, так много волновался – откуда же ей быть? Ведь не может быть тут что-то органическое? Просто после температуры большая депрессия нервов", – так объяснял доктор Богородский причину этих болей. Но, к сожалению, он ошибался. Характер боли, связь ее с дыханием свидетельствовали скорее всего уже о поражении легких и плевры.
   Боль была чрезвычайно сильной, доставляя пациенту немалые страдания и вызывая беспокойство. Он уже не лежал прямо, а нетерпеливо двигался на кровати, передвигая руки с одного места на другое.
   "Ах какая невыносимая боль, как будто насквозь. Если так будет продолжаться, я до завтра не выживу. Этого нельзя терпеть!" – почти вскрикивал в отчаянии композитор, становился все более и более беспокойным. Его возгласы были не столь осознанными, слова выбирались не очень точными. Скорее всего на фоне вновь поднимающейся температуры появлялись признаки спутанности сознания. При этом оставалась сильная боль в груди, заставлявшая вскрикнуть композитора: "Нет – это невыносимо… Так значит, конец… Но это катастрофа!" Быть может, его мучила невозможность закончить грандиозное синтетическое произведение под общим названием "Мистерия" и пролог к ней, названный композитором "Предварительное действо". Ведь последнее пятилетие жизни композитора прошло под знаком его созидания. Это были последние слова А.Н.Скрябина.
   13 апреля днем приглашается еще один консультант. Им был никто иной, как Д.Д.Плетнев, блестящий диагност, известный московский интернист, кардиолог, инфекционист. Заключение Плетнева было однозначным и исчерпывающим, не оставляя уже никакой надежды – гнойный плеврит как следствие септического состояния ("общее заражение крови"), что подтверждалось обнаружением в крови композитора стафилококка.
   В доантибактериальную эру при патологоанатомическом исследовании больных, умерших от карбункула лица, почти во всех случаях обнаруживалась метастатическая абсцедирующая пневмония в результате заноса с током крови и лимфы мелких септических эмболов. Дальнейшее распространение процесса ведет к расплавлению легочной ткани и образованию множественных мелких абсцессов. Почти неизбежным спутником пневмонии в этих ситуациях оказывался серозно-фибринозный, а нередко и гнойный плеврит, что приводило всегда к летальному исходу (Л.М.Шнапер, 1937).
   О неблагоприятном прогнозе при карбункуле еще раньше указывал В.А.Оппель: "…прогрессирующий карбункул часто кончается смертью и причиной смерти часто бывает здесь пиемия, начиная с переносного поражения легких и кончая переносными гнойниками в различных органах и тканях" (В.А.Оппель. 1919).
   Вечером 13 апреля профессора И.К.Спижарный и А.И. Мартынов подтвердили безнадежность положения Скрябина. Композитор скончался утром 14 апреля 1915 года в светлый праздник Христова Воскресения.
   Приглашенный скульптор С.Д.Меркуров не смог снять маску с лица композитора из-за резкого изменения, обезобразившего лицо. Скульптору удалось снять маску только с уха и рук покойного, которую можно увидеть и сейчас в доме-музее А.Н.Скрябина "…эти руки касались к клавишам поцелуями, и его виртуозная педаль обволакивала эти звуки слоями каких-то странных отзвуков, которых никто после из пианистов не мог воспроизвести” (Л.Сабанеев).
   В большой и довольно красивой церкви в Николо-Песках Александр Николаевич лежал в гробу все с той же повязкой, с закрытым лицом. Пел Синодальный хор. Казалось, что это вместо того последнего Праздника человеческого, о котором всегда мечтал Скрябин. Газета Русские ведомости писала в некрологе:
   "Все это так и осталось мечтой. "Мистерия", которая дала бы пищу всем органам… слила бы воедино все отрасли искусства и подняв этот высший художественный союз на высоту религии, создала бы такое напряжение экстаза, при котором теряется различие между слушателями и исполнителями, ибо все равно чувствуют себя творцами" (Русские ведомости.15 апреля 1915 года).
   А.Н.Скрябин, пожалуй, первым начал настойчиво искать связи и даже единства между звуком и светом. "Должно быть соответствие между светом и звуком – оно необходимо, иначе бессмыслица, нет принципа, нет единства". Развивая свою идею, А.Н.Скрябин считал, что всякая тональность соответствует основным цветам спектра. Белый же цвет представлялся ему более сложным, отражающим весь спектр целиком. Так родилась увлекательная концепция "цветомузыки", оставившая слушателям широкие возможности для восприятия и интерпретации различных музыкальных образов, в частности в музыке самого А.Н.Скрябина.
   Всех присутствующих на отпевании и похоронах композитора преследовала мысль, что в очередном противостоянии человека и микроба победителем вновь оказывается микроб. Снова инфекция заставляет преждевременно умолкнуть музыканта, снова музыкальный мир потомков оказывается обедненным из-за незаконченных замыслов композитора или вообще лишается еще не созданной им прекрасной музыки. Но если инфекция заставила преждевременно умолкнуть А.Н.Скрябина, то не умолкает его музыка – трепетная, солнечная и волнующая.
   И, наверное, каждый из провожавших композитора в последний путь, и особенно медики, думали с надеждой, что когда-то этот "инфекционный молох" должен насытиться своими жертвами. Конечно, никто в те дни не знал, что еще при жизни А.Н.Скрябина Лондонский университет заканчивает с золотой медалью один студент, который в феврале 1929 года сделает в Медицинском клубе первое сообщение об открытии пенициллина, в 1932 году опубликует результаты первого опыта применения пенициллина для лечения инфицированных ран. Имя это студента было Александр Флеминг. И хотя до получения очищенного пенициллина понадобятся еще годы, пока в эту работу не включится знаменитая Оксфордская группа, возглавляемая биохимиком Эрнстом Чейном и австралийским патологоанатомом Говардом Флори, в 1943 году начнется заводское производство спасительного пенициллина.
   Но это будет уже другая эпоха, другая музыка и другая медицина.



В начало
/media/infektion/04_03/98.shtml :: Sunday, 10-Apr-2005 19:38:50 MSD
© Издательство Media Medica, 2000. Почта :: редакция, webmaster